Голод не тетка

 

Шли домой долго, двое суток ничего не ели. Нас было четверо: я, мой старший двоюродный брат, бабушка и ее дочка Ульяна. Вторую ее дочку Анну забрали в автобус для отправки в Германию, но, как мы потом узнали, она сбежала и добралась до города. Есть хотелось ужасно, и вдруг мы встречаем наших родичей Бородиных по бабушкиной линии. Они нам дали небольшой мешочек сухарей. Сколько было радости. С горем пополам мы вернулись в село. Немцев там уже не было. Через несколько дней за мной приехала мама. От нашего села до железнодорожной станции было около 10 км. Мы уже почти подошли к ней, оставалось пройти совсем немного. Вдруг мы увидели много холмиков. Подойдя ближе, выяснилось, что земля вокруг была изрыта глубокими воронками, редкие кусты и деревья были изуродованы, а вокруг валялись куски одежды и человеческих тел. Мои детские глаза, как объектив фотоаппарата, запечатлели эти события на всю жизнь. Мы с мамой так испугались, что, вместо того, чтобы кому-то помочь (может, кто-то был еще живой), побежали от этого поля подальше. После всего пережитого я с трудом помню, как мы добрались домой. Каждую ночь город бомбили немецкие самолеты, и наши мамы хватали своих сонных детей и бежали в яр, где размещалось бомбоубежище. Это занимало не менее 5-10 минут и проходило под вой сирен, под яркие лучи прожекторов, грохот артиллерийской канонады и разрывов бомб. Не зря после таких прогулок я целый год заикался. Жили мы в 3-комнатной квартире. Я с мамой, Татьяной Андреевной, и мой ровесник Толик со своей матерью. Так как мы с другом иногда ссорились, то, когда наши мамы ходили на работу, нас изолировали друг от друга. Одного запирали в комнате, другой хозяйничал на остальной территории. Однажды меня закрыли в маленькой комнате, а друг распоряжался кухней. И получилось так, что у меня была еда (две миски горохового супа), но не было ни капли воды. А у друга было много воды, зато нечего кушать. Что делать? Дверь открыть мы не смогли, но нашли большую щель под дверью. Говорят, раньше в квартирах делали специально щели для лучшей вентиляции. И мы решили провести бартер – я ему тарелку супа, он мне стакан воды. Но ни тарелка, ни ложка, ни другая посуда в щель не проходила. Долго мы пытались осуществить свой план, но безуспешно. Тогда кто-то из нас предложил передавать суп и воду в обычной тапочке. Попробовали, получилось. Я наливал суп в тапок и подсовывал под дверь. Друг быстро переливал суп в свою миску, мыл тапочку и, налив туда воды, подсовывал под дверь. Таким образом, мы обменялись товаром и были очень довольны – голод не тетка.

 

А однажды по двору пошел слух, что на территории госпиталя, расположенного напротив наших домов, снарядом разорвало лошадь. Родители нас с другом послали на охоту, ибо взрослым в том районе появляться было нельзя. Долго искали и, наконец, увидели огромную голову лошади. Остальное уже расхватали. Мы попытались ее поднять, но, увы, для нас она оказалась неподъемная. Хотели тащить, но решили, что мы ее сильно вымажем в грязи, и это было нашей ошибкой. Мы пошли искать дальше и смогли найти только два копыта. Решили вернуться за головой, но опять нам не повезло – ее уже кто-то прибрал к рукам. Когда мы дома рассказали мамам обо всем, они очень расстроились и отругали нас за несообразительность. А однажды наши мамы купили на базаре плов с мясом. Мы были без ума от счастья, а утром узнали, что плов оказался с человеческим мясом, а продавцов уже арестовали. Да, голод не тетка.

 

 

Город Харьков в течение двух лет переходил из рук в руки. Через него четыре раза проходила линия фронта с уличными боями. Бывало, ложились спать – с немцами, а просыпались – с нашими. Люди, оставшиеся в оккупированном городе, были пленниками в настоящем смысле этого слова. Магазины были закрыты, базара не было. Как ни экономили, а съестные запасы проели быстро. И люди, положив на санки что-то из своей «парадной» одежды, везли обменять на продукты в село. Это называлось «идти на менку». Голодные, ослабленные люди преодолевали много километров, многие замерзали по дороге. Однажды на моих глазах от голода умерла старушка и младенец. У ребенка даже не было сил плакать, он высох и уснул навсегда. А еще помню – комендантский час. После пяти часов вечера нельзя было выходить на улицу. Всех, кто попадался, сажали в машины и отправляли в Германию.

 

Запомнилось, что и наши солдаты, и гитлеровцы понемногу подкармливали детей. Однажды немцы даже вывезли во двор полевую кухню и кормили кашей с мясом лишь малышей и школьников. Фашисты по приходу в город открывали биржу труда и заставляли всех жителей проходить регистрацию. Среди фрицев были разные люди. Как-то раз квартировавший у нас немец с утра предупредил наших мам, чтобы они не выходили из дома – будет облава. Обычно ловили молодых, не зарегистрированных, девушек или партизан. При этом некоторые немцы спасали девчат, которых прятали родители от угона в Германию. В другой раз предупредили, что в город входят войска СС – мол, не попадайтесь им на глаза (даже немцы их не любили). А однажды, будучи в деревне в гостях у бабушки, во время бомбежки мы с соседями спрятались в нашем большом погребе. И вдруг услышали громкий разговор: спорили, как мы потом выяснили, гитлеровец, квартировавший у нас в доме, и полицай. Полицай уговаривал фрица разрешить ему бросить в погреб гранату и уже приготовил ее. Но немец на него прикрикнул, угрожая пистолетом, и строго сказал «найн».

 

 

Когда нас с другом запирали на общей территории, мы всегда находили себе игры. В нашей кухне над потолком коридора размещалась кладовка, а внизу стоял старинный диван, с которого мы прыгали, играя в парашютистов. Напротив дивана у нас всегда стоял запас воды в больших бутылях. Однажды, оставшись один, я начал прыгать с кладовки на диван и вдруг услышал стук в дверь. Очевидно, наш постоялец забыл ключ. Пытаясь поскорей открыть ему дверь, я запутался в одеяле, и упал прямо головой в бутыли с водой. Раздался звон разбитого стекла и мой душераздирающий крик. Кровь заливала мне лицо. Как наш постоялец выломал дверь, схватив меня на руки и выскочил на улицу – не помню. Очухался я только в палате. Наш постоялец отнес меня в немецкий военный госпиталь, находившийся напротив нашего дома. Дальше все было как в раю. Врачи мне быстро остановили кровь и забинтовали рану. И только после этого я увидел окружающий меня медперсонал. В основном в госпитале были женщины-немки. За каких-то 10-15 минут меня расцеловали десятки женщин-врачей и нянечек, сбежавшихся со всех палат. Каждая совала мне шоколадку или конфетку. Женщина-мать – будь то немка или украинка – всегда остается женщиной, скучающей по своему ребенку или внуку. Я никогда в жизни не имел столько сладостей сразу.